мокрецовское

Чем только не займешься в эти дождливые бессонные январские ночи.

В попытке внести хоть немного порядка в процесс чтения, который вообще-то ни о чем
подобном меня не просил, да и непохоже, что из скромности не просил: этот
вспыльчивый, полный спонтанного хаоса нахал ведет себя как считает нужным, сжирает
все доступные ресурсы и едва ли озабочен чем-либо кроме потребления.

В заранее обреченной попытке хоть как-то с ним совладать, я посмотрел статистику.
Оказалось, что ровный, 51% на 49% баланс фикшн и нон-фикшн в 2013-м, съехал к 67% в
пользу фикшн за прошлый год. При этом абсолютный прирост в 36% пришелся
исключительно на худлит, а уровень доклит остался прежним. Печальнее всего, что и так
крохотное число книг на английском скатилось до жалких полутора.

Даже беглый взгляд в поиске причинно-следственных связей может многое нам сказать о
том, каков это был год, и как в нем жилось. Очевидно, что информационная нагрузка в
связи с известными событиями на протяжении всего года заметно давила на внимание и
забирала на себя то свежее и ресурсное, которое традиционно отдается на доклит
(философия, история, социология, мышление, автобиографии и пр.). Тот же событийный
ряд требовал детоксикации и отреагирования, что и вылилось в резкий прирост худлит (в
этом году особенно зажигал весь советский период: Ахматова, Цветаева, Пастернак,
Трифонов, Стругацкие).

Обнаружив еще примерно год назад стремительно деградирующую способность
удерживать длинные тексты, я сильно сократил фейсбук и разные мелкие заметки, налег
на отборные и многостраничные статьи и такие же книжки. И стало хорошо.

В попытке хоть немного упорядочить и попробовать планировать, я всю свалку в ibooks
разбил на подразделы, оставив в рабочей папке только читаемые в настоящий момент.
Оказалось, это такой кайф - открываешь - а там на полке всего три книжки. И сердце
радуется.

Хочу попробовать перейти от книг к сериям книг, связанным сквозными темами. И вот,
стою в раздумьях: то ли взяться за давно ожидающего Шекспира, при поддержке лекций,
курсов и постановок, и смотреть-читать через него, через его мета-сюжетный набор все
остальное. Либо взяться как следует за давно ожидающего своей очереди Выготского, и
через культурно-историческую концепцию культурно осваивать Аврелия, Лютера, Мережковского,
разных немцев и русскую повестку начала ХХв.

Друзья, а как вы структурируете свое чтение?

Страсти по Страстям

Еще в далеком 1985 Рене Якобс, обладатель контратенора, спел партию альта у своего старшего коллеги Филиппа Херревега в его версии Страстей по Матфею. История даже сохранила это. В принципе, строгая и аккуратная интерпретация Херревега считается одной из канонических, при этом обычно указывают на запись 1999 года. Я же предпочитаю версию Вильгельма Фюртвенглера 1952 года на венском филармоническом. Там самый красивый в мире альт у Marga Hoffgen, которая вообще то любит всякие вагнеровские штуки петь, но мы сейчас про Баха, про Вагнера как-нибудь в другой раз. Кроме Марги там очень крутой вокальный состав, превосходный баланс оркестра и хора, и, на мой вкус, самый верный темп, который протаскивает грешную душу слушателя через наверное величайший драматический сюжет человечества как раз с нужной скоростью: успеваешь вроде бы уверовать, потом вместе со всеми предать и низвергнуться, развернуться, покаяться, пройти снова вместе до конца, искупить, возлюбить и наконец уверовать, вознестись, и вернуться совсем другим.

Так вот, Якобс. Доподлинно не известно, как он это все пережил. Но потом в какой-то момент сам стал дирижером. Ничего не знаю, раньше с ним не сталкивался. А в прошлом году этот бельгиец нагрянул в Берлин, заявился там в Академию музыки, как-то их там смог на своем французском убедить, чтобы в итоге записать свою версию Страстей. Скачать можно здесь.

Третий день пытаюсь его понять. Он, конечно, везде рассказывает, как выстраивал в пространстве расположение хоров и органов (вот например) чтобы максимально соответствовать акустической конфигурации как ее задумывал сам Бах. Записывал в студии, обвешал весь состав хора (73 человека!) 32-мя микрофонами, оркестру тоже досталось. Вообще, это видимо лучший в Берлине состав, вокальный и инструментальный, уровень на самом деле превосходный и безупречный. Сразу вспоминается далекий 1721, когда наш Себастьян презентовал маркграфу Брандербург-Шведта свое музыкальное резюме - Бранденбургские концерты, недвусмысленно намекая, что ищет работу. У Баха тогда был сложный период, Барбара умерла, с деньгами стало туго. Новая жена его любимого шефа - князя Леопольда оказалась полной дурой несмыслящей в музыке. Она заставила князя урезать жалование всей музыкальной команде. А команда была без преувеличения лучшая в мире. После роспуска берлинского оркестра Бах собрал вокруг себя лучших из лучших, и эта дрим-тим в никому неизвестной дыре - Кётене создавала и исполняла вещи, до которых до сих пор не многие оркестры могут дотянуться. Пять лучших лет Баха и кульминация всего барокко. Понятно, что в то время у маркграфа и подавно не было ничего подобного. Но тот тоже оказался идиотом, и не пригласил Баха к себе.

Так вот, Якобс. Собрал крутейшую команду исполнителей и записал со всей доступной технической мощью. Потом целый год они это все сводили, выравнивали, склеивали и упаковывали, осенью выпустили.
Ну, я что могу сказать. Акустически это безусловно если не шедевр то по крайней мере достойная, сильная и впечатляющая работа. Ощущается очень широкое звуковое поле, в котором отчетливо выделен и слышен каждый голос. Причем голоса не разбиты привычно на право и лево, а звучат как бы по всей окружности. Оркестр звучит тоже на заметной дистанции, не сливается с хором, кристально ясно и четко. Группа basso continuo совершенно роскошная, уже только ради них одних можно слушать. В общем, все что касается хоралов и речитативов - очень хорошо, пусть и в непривычной интерпретации. До хруста свежо и динамично, крайне эмоционально и забористо. Но, одна проблема! Точнее даже две.
Все арии отыграны в совершенно диком темпе, и это просто невыносимо. И совершенно не понятно. Ну как так можно? Представить себе страшно смелую для своего времени вещь, исполненную кажется в 1735-ом, да еще в таком темпе - ну нет, Баха бы живьем сожрали. И так проблем хватало. Представить себе библейское историю, проживаемую в таком темпе - не похоже. Короче, хочется с этим Якобсом про это поговорить.
А еще хочется у него спросить, он это специально все так, чтобы по общему впечатлению было да, эмоционально и трогательно, и, кажется, предельно приземленно, и очень по-человечески, но как-то ни капли сакрального. Как если бы весь лютеранский пыл и свет удалили, перекодировали в безупречный звук по хорошему курсу. На телесном уровне получается интенсивный и насыщенный опыт, но душа не отзывается, ни мурашками, ни слезами. Вот мне интересно, это он намеренно так все выстроил? Пока не понятно.

Вот одно из исполнений Херревега целиком

“The Reason I Jump”

“Q23 WHAT’S THE WORST THING ABOUT HAVING AUTISM?
You never notice. Really, you have no idea quite how miserable we are. The people who are looking after us may say, ‘Minding these kids is really hard work, you know!’ but for us – who are always causing the problems and are useless at pretty much everything we try to do – you can’t begin to imagine how miserable and sad we get.
Whenever we’ve done something wrong, we get told off or laughed at, without even being able to apologize, and we end up hating ourselves and despairing about our own lives, again and again and again. It’s impossible not to wonder why we were born into this world as human beings at all.
But I ask you, those of you who are with us all day, not to stress yourselves out because of us. When you do this, it feels as if you’re denying any value at all that our lives may have – and that saps the spirit we need to soldier on. The hardest ordeal for us is the idea that we are causing grief for other people. We can put up with our own hardships okay, but the thought that our lives are the source of other people’s unhappiness, that’s plain unbearable”.

“Q24 WOULD YOU LIKE TO BE ‘NORMAL’?
What would we do if there was some way that we could be ‘normal’? Well, I bet the people around us – our parents and teachers – would be ecstatic with joy and say, ‘Hallelujah! We’ll change them back to normal right now!’ And for ages and ages I badly wanted to be normal, too. Living with special needs is so depressing and so relentless; I used to think it’d be the best thing if I could just live my life like a normal person.
But now, even if somebody developed a medicine to cure autism, I might well choose to stay as I am. Why have I come round to thinking this way?
To give the short version, I’ve learnt that every human being, with or without disabilities, needs to strive to do their best, and by striving for happiness you will arrive at happiness. For us, you see, having autism is normal – so we can’t know for sure what your ‘normal’ is even like. But so long as we can learn to love ourselves, I’m not sure how much it matters whether we’re normal or autistic.”

“Q25 WHAT’S THE REASON YOU JUMP?
What do you think I’m feeling when I’m jumping up and down clapping my hands? I bet you think I’m not really feeling anything much beyond the manic glee all over my face.
But when I’m jumping, it’s as if my feelings are going upwards to the sky. Really, my urge to be swallowed up by the sky is enough to make my heart quiver. When I’m jumping, I can feel my body parts really well, too – my bounding legs and my clapping hands – and that makes me feel so, so good.
So that’s one reason why I jump, and recently I’ve noticed another reason. People with autism react physically to feelings of happiness and sadness. So when something happens that affects me emotionally, my body seizes up as if struck by lightning.
‘Seizing up’ doesn’t mean that my muscles literally get stiff and immobile – rather, it means that I’m not free to move the way I want. So by jumping up and down, it’s as if I’m shaking loose the ropes that are tying up my body. When I jump, I feel lighter, and I think the reason my body is drawn skywards is that the motion makes me want to change into a bird and fly off to some faraway place.
But constrained both by ourselves and by the people around us, all we can do is tweet-tweet, flap our wings and hop around in a cage. Ah, if only I could just flap my wings and soar away, into the big blue yonder, over the hills and far away!”

“But to us people with special needs, nature is as important as our own lives. The reason is that when we look at nature, we receive a sort of permission to be alive in this world, and our entire bodies get recharged. However often we’re ignored and pushed away by other people, nature will always give us a good big hug, here inside our hearts.
The greenness of nature is the lives of plants and trees. Green is life. And that’s the reason we love to go out for walks.”

Excerpt From: Naoki, Higashida. “The Reason I Jump: The Inner Voice of a Thirteen-Year-Old Boy With Autism.”

(no subject)

Сидели сегодня вечером с бабушкой на лавочке у подъезда, и она рассказывала, как в сорок третьем входили в освобожденный Житомир вместе с дивизией снабжения. Как их бомбили при переправе через Днепр, про воду, черную от крови. Ей тогда было пять лет, и она легко определяла на слух, груженный летит самолет и, соответственно, будут бомбить, или пустой, а значит - уже отстрелялся.
Ее папа был командиром в дивизии, которая двигалась вслед за линией фронта, и он вез с собой свою семью: жену, поседевшую за первые дни войны, как только он ушел воевать, и сына с дочкой. Я помню их достаточно хорошо, успел застать своих прадедушку и прабабушку.
Подошли они к границе и встали где-то в ровенской области. Однажды поздним вечером папа был на совещании, а в квартиру стали ломиться бандеровцы. Открыла хозяйка, ввалилась группа людей с автоматами, подняли бабушкину маму, приставили автомат к спине и спрашивают, не она ли жена того командира. Хозяйка стала заступаться и врать, мол, это дочь ее, из деревни вернулась с ребенком. А те не верят. Щелкнул затвор. Бабушка вскакивает со своей кровати, вбегает в комнату, хватает рукой дуло автомата, кричит и просит не убивать маму.
Мне кажется, этот крик теперь звенит у меня в ушах.
В свои пять лет. И эта ручонка держит дуло автомата, уткнувшееся в спину мамы. Рука, которая никогда не устает меня гладить и кормить.
Закончилось тогда все хорошо: стрелять не стали, услышали шум подъезжающих машин и убежали в леса. Больше прадедушка никогда их одних не оставлял. Дошел до Берлина, вернулся. А уже в позднесоветские годы шел на работу, наступил на гвоздь, зашел в санчасть, промыли, перебинтовали, но все равно началась гангрена, и ногу отрезали.
Когда я был маленьким, я часто сидел у него на коленях на балконе в Житомире. Он курил и рассказывал, как потерял ногу на войне. А я слушал его рассказы, вдыхал едкий запах какого-то крепкого табака и прямо видел войну. Но только тогда я видел ее как в сказке, а сейчас уже нет.

Blue nights

Наступает зима 2003 года. И вот однажды, уже взрослая (39лет) дочь Джоан попадает в больницу с сепсисом на фоне воспаления легких, где почти сразу же впадает в кому. Проходит какое-то время, и муж Джоан, с которым они прожили вместе почти 40 лет, прямо за обеденным столом умирает от сердечного приступа. Джоан дожидается дочь, та выходит из комы, они устраивают похоронную церемонию. Потом идет череда осложнений и операций, и дочь Джоан все-таки умирает через несколько месяцев.
Самой Джоан тогда было немного за 70. Она садится и пишет книжку The Year of Magical Thinking, которая становится лучшим национальным нонфикшином за 2005 год. А к 2011 году она издает собрание личных заметок, собранных в книгу Blue Nights.

Принято считать, что проживая горе, человек последовательно проходит стадии отрицания-агрессии-депресии-принятия. Blue Nights это про то, как Джоан, уже пройдя эти стадии, всматривается в себя, изменившуюся. Она больше не оплакивает, не испытывает магической надежды вернуть этих людей. Она уже способна внимательно всматриваться в прожитую жизнь. В ее принятии неизбежно существует большая доля сожаления о том, что уже невозжно изменить, о том, время для чего уже прошло: “For everything there is a season. For my having a child there was a season. That season passed.

Джоан начинает писать эти заметки еще с некоторым набором иллюзий, ворошит и разбирается в своих отношениях с дочерью, а там, кстати, тоже интересные аспекты. Дочь была приемной, решение о принятии было невероятным стечением обстоятельств, страх быть снова брошенной - универсальным для всех приемных детей, а страх предъявления прав биологических родителей - универсальным для всех, кто решается на такой шаг. Дочь дружила с женой Лиама Нисона (которого мы все знаем по Списку Шиндлера), которая, катаясь на лыжах в Канаде, упала, ударилась головой, умерла. Эта “high profile” смерть вызвала ряд кампаний по введению обязательного ношения шлема, но закон так и не приняли.

Так вот, в какой-то момент, прямо посреди книги Джоан понимает, про что на самом деле она пишет. “Let me again try to talk to you directly. On my last birthday, December 5, 2009, I became seventy-five years old. Notice the odd construction there—I became seventy-five years old—do you hear the echo? I became seventy-five? I became five? After I became five I never ever dreamed about him?Also notice—in notes that talk about aging in their first few pages, notes called Blue Nights for a reason, notes called Blue Nights because at the time I began them I could think of little other than the inevitable approach of darker days—how long it took me to tell you that one salient fact, how long it took me to address the subject as it were. Aging and its evidence remain life’s most predictable events, yet they also remain matters we prefer to leave unmentioned, unexplored: I have watched tears flood the eyes of grown women, loved women, women of talent and accomplishment, for no reason other than that a small child in the room, more often than not an adored niece or nephew, has just described them as “wrinkly,” or asked how old they are".

Джоан наконец избавляется от этой иллюзии синих ночей, иллюзии возможности как-нибудь обмануть и время, и смерть. “In fact I had lived my entire life to date without seriously believing that I would age.” Тут самое интересное и важное - запечатленный в тексте процесс того, как она это проживает. А ведь она - проницательный и крепкий культурный критик. И в содержательном плане Джоан проходится по некоторым способам отрицания обществом смерти: тотальному, поколенческому нарцисизму и любыми средствами продлеваемой молодости, и хрупкости жизни: “We still counted happiness and health and love and luck and beautiful children as “ordinary blessings.” Анализирует в этом ключе свой внешний вид и стиль одежды. Пересматривает отношение к горю, (навязываемые, но не работающие мифы о “self-help&recovery” после 9\11). И даже с некоторой долей юмора пишет о том, что “слоном в комнате” при медсмотрах является именно ее возраст, а не возможные сбои в системах организма.

Мы все рассказываем друг другу истории, но если глубоко внутри мы отрицаем факт смерти, то наши истории оказываются лживыми. А у Джоан получается пронзительной правдивости история благодаря не только предмету, но и самому способу. У нее прекрасно развит этот сложно формулируемый и схватываемый компонент психики, который называют рефлексией, свидетелем, волей, намерением. Это не сами мысли и их содержание, а скорее внимание на мыслях и чувствах. Мне кажется именно это позволяет ей пройти, не застрять, все стадии горевания, оставаясь в контакте и осознавая свой процесс переживаний. Далее Джоан очень честно и ясно отдает себе отчет в том, как ухудшаются ее физические и интеллектуальные способности: как писатель, она “больше не слышит музыки слов и предложений, она не может больше как композитор на слух писать слова, ...for a while… I encouraged the very difficulty I was having laying words on the page. I saw it as evidence of a new directness.” И это прямо бросается в глаза, как Джоан половину книги пыталась нащупать возможный стиль своего повествования, пока не поняла, что именно стиль мешает ей оставаться в моменте, в здесь и сейчас, и писать правдивую историю. Она перестает прятаться и дальше пишет предельно прямо, ясно и удивительно красиво. Дальше каждую ее строчку можно подчеркивать, записывать и потом перечитывать.

По-моему, книжка как раз про это: как, сталкиваясь с ключевыми фактами нашего существования, относиться к ним, и как это можно переживать.

Это очень хорошая книга. Вот здесь также очень хорошая рецензия по случаю выхода русского перевода, так что возможностей для прочтения стало больше.


It is horrible to see oneself die without children. Napoléon Bonaparte said that.
What greater grief can there be for mortals than to see their children dead. Euripedes said that.
When we talk about mortality we are talking about our children.
I said that.

On a patio deck overlooking the ocean, Quintana Roo Dunne, left, leans on a railing with her parents, American authors and scriptwriters John Gregory Dunne and Joan Didion, in Malibu, Calif., in 1976.
John Bryson/Time Life Pictures/Getty Images

каждый молчит о своем

Самая сильная за последнее время книга "Каждый молчит о своем: истории одной войны." Сборник воспоминаний очевидцев и участников военных событий в Чечне. Невыдуманные истории, рассказанные от первого лица, без комментариев, интерпретаций и т.д., только истории.

Очень тяжелая сложная книга, и одновременно простая и ясная.
Тяжело эмоционально. Весь кошмар войны, случившейся на моей памяти и в принципе совсем рядом, рассказанная таким же человеком, живущим совсем рядом. Вот, например, женщина рассказывает, что самое страшное, это даже не потерять близкого человека на войне, а тот момент вынужденного расставания, когда понимаешь, что можешь больше никогда не встретиться. Или, например, как мужчина рассказывает, что самое сложное, это когда видишь совершающиеся убийства, насилие, жестокость и совершенно ничего не можешь поделать, бессилие, невозможность повлиять, остановить, покинуть ситуацию. И все-равно сложно представить себя на их месте, сложно понять, как такое до сих пор возможно. Хотя казалось бы, при всех текущих новостях.

Понятно, что любая война не имеет смысла и всегда несправедлива. Не сразу, но понятно, что враг, агрессор - это всегда образ, идея, нечто не существующее реально, виртуальная позиция. А вот жертва - реальная позиция, можно занять и быть. И крайне сложно - не стать или перестать быть.

Не наши против них, не русские против чеченцев, а государство против своих своих граждан. Ничего не закончилось там, "у них". Как раз наоборот. И поэтому очень возможно "здесь", точнее почти везде. Смотрю на эти дурацкие парады, учения, слушаю высказывания людей в форме и понимаю - да, очень возможно. Это про актуальность и милитаризацию общества.
Очень показательный момент, когда люди рассказывали, когда для них началась война. Для большинства - только когда рядом стали разрываться бомбы. Да, конечно, в войну сложно поверить и допустить, но там еще про сварить лягушку на медленном огне: трудно отметить и оценить постепенное изменение ситуации, особенно находясь внутри.

В плане психосоматики там с избытком про то, как разрывались и останавливались сердца от страха, эмоциональной боли, от не покаяния и не прощения. Очень показательный послевоенный уровень инфарктов.
Богатейший материал для нарративного подхода. Как степень эстернализации травмирующих событий, контакт со своими переживаниями и их рефлексия определяют возможность прохождения, проживания, освобождения хоть в какой-то мере, или наоборот - тотальная блокировка, застревание и неспособность жить вне войны. Характерные отношения с позиции прожитой большей части жизни и тех молодых людей, для кого после войны многое еще впереди. Место всего этого на линии жизни склоняет к определенным стратегиям отношения и видны сходные результаты.

Послания замечательно ясные. Настоящее и будущее вырастают из прошлого и без него невозможны. Здоровое будущее невозможно без осмысления и выстраивания отношения к прошлому, коллективного и индивидуального. Осмысление возможно только в дискуссии, диалоге, коммуникации. Без осмысления невозможно завершение, и поэтому война, войны, продолжаются.

Письма сыну

“Ленинград. 3.Х.74
Андрюша,
ты люби меня, как я люблю тебя. Ты знаешь, это какое богатство любовь. Правда, некоторые считают, что моя любовь какая-то не такая и от нее, мол, один вред. А может, на самом деле моя любовь помешала тебе быть примерным школьником? Ведь я ни разу так и не выпорол тебя за все девять школьных лет.
Помнишь, ты строил рожи у доски, класс хохотал, а учительница потом долго мне выговаривала. Вид у меня был трижды виноватого, точно я стою в углу, а она меня отчитывает как мальчишку. Я уже готов на любые унижения, а ей все мало: "Ведь урок сорван... - ведь мы не занимаемся полноценно сорок пять минут.. - ведь сам ничего не знает и другим учиться не дает... - ведь придется вам его из школы забрать... - ведь слова на него не действуют..."
Пропотели рубашка, пиджак и мокасины, а она все не унималась. "Ну, думаю, дам сегодня затрещину, всё!" С этими мыслями пересекаю школьный двор и выхожу на Комсомольский проспект. От волнения не могу сесть ни в такси, ни в троллейбус, так и иду пешком...
Женщина тащит тяжелую сумку, ребенок плачет, увидев меня, улыбается, спиной слышу, мать говорит: "Вот и Винни-Пух над тобой смеется..." Незнакомый человек здоровается со мной... Осенний ветерок обдувает меня. Подхожу к дому с чувством, что принял на себя удар, и ладно. Вхожу в дом, окончательно забыв про затрещину, а увидев тебя, спрашиваю: "Что за рожи ты там строил, что всем понравилось, покажи-ка". И мы хохочем.
И так до следующего вызова. Мать не идет в школу. А я лежу и думаю: хоть бы ночью вызвали на съемку в другой город или с репетиции не отпустили бы... Но Ванда утром плачет, и я отменяю вылет, отпрашиваюсь с репетиции, я бегу в школу занять свою позицию в углу.
Какие только мелочи достойны наших переживаний...
Я оттого и пишу эти письма, чтобы исправить что-то неправильное, и выгляжу, наверное, смешным и нелепым, как некоторые мои персонажи. Но ведь это я! В сущности, дружочек, ничего нет проще живой тревоги отцовского сердца.
Когда я один, вне дома, тоскуя, вспоминаю каждое твое слово и каждый вопрос, мне хочется бесконечно с тобой разговаривать, кажется, и жизни не хватит обо всем поговорить. Но знаешь, что самое главное, я это понял после смерти своей мамы, нашей бабушки. Эх, Андрюша, есть ли в твоей жизни человек, перед которым ты не боишься быть маленьким, глупым, безоружным, во всей наготе своего откровения? Этот человек и есть твоя защита.
А я уже скоро буду дома.
Отец”

Евгений Леонов, “Письма сыну.”

из дневника

тот, который внутри, смотрит на меня и молчит. он ничего не говорит тогда, двадцать месяцев назад, когда это было в последний раз. он продолжает молча смотреть сквозь меня все эти разные, но в сумме чертовски длинные месяцы.и вот, выхожу из метро, иду по направлению к залу. теперь уж я могу, точнее решаюсь взглянуть куда-то в его сторону, примерно также открыто и прямо. и какая-то часть меня начинает плакать. но пока я этого не замечаю, не слышу, и почти не чувствую. вхожу в зал и этот внутренний плач становится слышным и явным. мы что-то говорим, движемся через ритуалы, роли и просто движения. свидетельствуем и слушаем. и просто смотрим. и мне начинает казаться, скозь эти невыплаканные но признанные, влажные горькие и сладкие, всепросачивающиеся, полные любви слезы, что то внутри, который смотрит, молчит и только смотрит, он немного так улыбается. улыбается и смотрит, какмы движемся, говорим, слушаем. а вместе с нами, в теле, на коже, на сердце, на лице, на кончиках пальцев и бог знает где только не - ощущения от прикосновения лешиных рук, впечатления от характера риминных движений, ритины линии и улыбка, и настино замирающее дыхание. и та часть меня, которая плачет - она ищет и не может найти ничего более важного. она вся только из этого и состоит, только этим и дышит. хорошо, что еще есть кто-то, кто только смотрит и обязательно молчит.и хорошо, что еще есть кто-то, кто потом идет в метро и куда-то едет дальше.

Красный свет

“Тут, слава богу, подали десерт: шоколадный мусс с шариками ванильного мороженого, и внимание спорщиков переключилось с архивов злокозненных большевиков на поединок мороженого с шоколадом. Было на что посмотреть! Искусство хорошего повара не уступает искусству мастера инсталляций – хоть фотографируй блюдо и вешай фотографию в музее! Холодный белый шарик, окруженный раскаленной коричневой массой, дрожал и таял. Твердый шарик мороженого терял очертания, растекался в лужицу, подобно войскам генерала Корнилова, окруженным в легендарном Ледяном походе красными полчищами. Подобно Белому движению, ванильный шарик держался до последнего, но стихия варварства одолевала героев! Адвокат Чичерин помогал шарику как мог: маленькой десертной ложечкой от отгонял шоколадную лаву от замороженного шарика, а тонкой вафелькой воздвиг своего рода плотину, дабы шоколадное нашествие разбивало о вафельку свои валы. Шоколадный мусс замедлил свой бег, и шарик мог передохнуть. Шансы у мороженого были – адвокат принялся стремительно подъедать мусс с краев, чтобы хоть как-то уравновесить силы. Шоколадное озеро мельчало, и шансы мороженого росли – еще немного продержаться, и победа за нами! Так и былые союзники царской России (то бишь Антанта) посильно помогали Белому движению – высаживали войска в Архангельске, посылали корабли к Одессе, пытались удержать войска дикарей. Так победим! Адвокат аккуратно орудовал ложечкой в шоколадном муссе, и враги редели. Однако стихия неумолима. Вафельная плотина пропиталась горячим шоколадом и осела в блюдечке; в пробоину хлынул расплавленный шоколад, неумолимый и дикий, как Первая конная. Белый шарик стал подтекать, его перекосило, и вот он вдруг завалился на бок, рухнул в шоколадную лужу. Адвокат ужаснулся, он так растерялся, что даже перестал есть, обреченно уронил ложечку. Так и войска союзников внезапно прекратили оказывать помощь белым генералам – отозвали экспедиционные корпуса, оставили Колчака, предали Деникина. А шоколадный мусс воспользовался замешательством адвоката – ринулся на шарик и с другого бока, коричневые волны накрыли мороженое, затопили его вовсе. То, что некогда было хрустально твердым и снежно-белым, – превратилось в коричневатую жижу, а вскоре и вовсе сплавилось в единую массу с шоколадным варевом. Так и белые герои – те, что не успели на пароходы в Севастополе, – растворились в среде дикарей, а постепенно и смешались с толпой, образовали вместе с ней единую субстанцию – советский народ. Sic transit! Адвокат Чичерин утратил интерес к десерту: попробовал на вкус, что же получилось из этой каши, – нет, не то! Ковырнул вафельку-предательницу, но раскисшая вафелька была недостойна его внимания – так вот и интеллигенция, не сумев встать между восставшей стихией и культурным ядром, превратилась в жалкую слякоть. Адвокат оттолкнул от себя блюдечко – ах, если бы столь же легко можно было оттолкнуть от себя Россию с ее гнилой историей!”

Максим Карлович Кантор “Красный свет”